Мы знакомы давно стихи и слова

Андрей Баранов - Мы знакомы давно

мы знакомы давно стихи и слова

С Сашей Бинштейном, автором этих стихов, мы знакомы давно, процесса победителями: сохранив все или почти все, чем мы дорожили, что как знакомая мелодия, как слова близкого друга, просачиваясь в душу и согревая ее. Мы знакомы так давно, И скрывали чувства- Это было тяжело, Но случилось Вот что; Мы влюбились тяжело, Понимая то, что Неразлучно будем жить, Мы с тобою дружно! Я пишу тебе стихи, Вспоминая. Любовь, чувства и стихи месяц. Расскажите своему любимому человечку нежные слова о любви. Скажите Мы встретились с тобой не так давно.

О на крыльце последний шепот наш! О этот плач о промелькнувшем лете! Не это я сказать хочу! Букет сует нам Асин кавалер, Сует Марилэ плитку шоколада Нет, больше жить не надо! Мы, как во сне, о чем-то говорили Прощай, наш Карл, шварцвальдский паренек! Прощай, мой друг, шварцвальдская Марилэ! Чуть легкий выучен урок, Бегу тотчас же к вам бывало. Но к счастью мама забывала. Дрожат на люстрах огоньки Как хорошо за книгой дома!

Том в счастье с Бэкки полон веры. Вот с факелом Индеец Джо Блуждает в сумраке пещеры Вот летит чрез кочки Приемыш чопорной вдовы, Как Диоген живущий в бочке. Светлее солнца тронный зал, Над стройным мальчиком -- корона О золотые времена, Где взор смелей и сердце чище! Уж хочется плакать от злости Сереже. Разохалась тетя, племянника ради Усидчивый дядя бросает тетради, Отец опечален: Волнуется там, перед зеркалом, мама Чего же вы ждете?

Гневом глаза загорелись у графа: Мама очнулась от вымыслов: Постель Осенью кажется раем. Ветром колеблется хмель, Треплется хмель над сараем; Дождь повторяет: Свет из окошка -- так слаб! Детскому сердцу -- так горек! Братец в раздумий трет Сонные глазки ручонкой: Черед За баловницей сестренкой. Мыльная губка и таз В темном углу -- наготове. Кукла без глаз Мрачно нахмурила брови: В зале -- дрожащие звуки Это тихонько рояль Тронули мамины руки.

Если думать -- то где же игра? Даже кукла нахмурилась кисло Папа болен, мама в концерте Братец шубу надел наизнанку, Рукавицы надела сестра, -- Но устанешь пугать гувернантку Ах, без мамы ни в чем нету смысла! Приуныла в углах детвора, Даже кукла нахмурилась кисло Мама-шалунья уснуть не дает! Эта мама совсем баловница! Сдернет, смеясь, одеяло с плеча, Плакать смешно и стараться!

Дразнит, пугает, смешит, щекоча Полусонных сестрицу и братца. Косу опять распустила плащом, Прыгает, точно не дама Детям она не уступит ни в чем, Эта странная девочка-мама! Скрыла сестренка в подушке лицо, Глубже ушла в одеяльце, Мальчик без счета целует кольцо Золотое у мамы на пальце Вам голубые птицы пели О встрече каждый вешний день. Вам мудрый сон сказал украдкой: Меж вами пропасть глубока, Но нарушаются запреты В тот час, когда не спят портреты, И плачет каждая строка.

Он рвется весь к тебе, а ты К нему протягиваешь руки, Но ваши встречи -- только муки, И речью служат вам цветы.

Ни страстных вздохов, ни смятений Пустым, доверенных, словам! Вас обручила тень, и вам Священны в жизни -- только тени. Замечталась маленькая Сара На закат. Льнет к окну, лучи рукою ловит, Как былинка нежная слаба, И не знает крошка, что готовит Ей судьба. Вся застыла в грезе молчаливой, От раздумья щечки розовей, Вьются кудри золотистой гривой До бровей.

На губах улыбка бродит редко, Чуть звенит цепочкою браслет, -- Все дитя как будто статуэтка Давних лет. Этих глаз синее не бывает! Резкий звук развеял пенье чар: То звонок воспитанниц сзывает В дортуар. Подымает девочку с окошка, Как перо, монахиня-сестра. Но она находила потешной, Как наивные драмы, Эту детскую страсть.

Он мечтал о погибели славной, О могуществе гордых царей Той страны, где восходит светило. Но она находила забавной Эту мысль и твердила: Был смешон мальчуган белокурый Избалованный всеми За насмешливый нрав.

Через мостик склонясь над водою, Он шепнул то последний был бред! Этот мальчик пришел, как из грезы, В мир холодный и горестный. Часто ночью красавица внемлет, Как трепещут листвою березы Над могилой, где дремлет Ее маленький паж. Блестящим детским взором Глядим наверх, где меркнет синева. С тупым лицом немецкие слова Мы вслед за Fraulein повторяем хором, И воздух тих, загрезивший, в котором Вечерний колокол поет.

Звучат шаги отчетливо и мерно, Die stille Strasse распрощалась с днем И мирно спит под шум деревьев. Мы на пути не раз еще вздохнем О ней, затерянной в Москве бескрайной, И чье названье нам осталось тайной. Подобием короны Лежали кудри Мне стало ясно в этот краткий миг, Что пробуждают мертвых наши стоны. С той девушкой у темного окна -- Виденьем рая в сутолке вокзальной -- Не раз встречалась я в долинах сна.

Но почему была она печальной? Чего искал прозрачный силуэт? Быть может ей -- и в небе счастья нет?. Милый, дальний и чужой, Приходи, ты будешь другом. Днем -- скрываю, днем -- молчу. Месяц в небе, -- нету мочи! В эти месячные ночи Рвусь к любимому плечу.

мы знакомы давно стихи и слова

Только днем объятья грубы, Только днем порыв смешон. Днем, томима гордым бесом, Лгу с улыбкой на устах. Лунный серп уже над лесом! Он был больной, измученный, нездешний, Он ангелов любил и детский смех. Не смял звезды сирени белоснежной, Хоть и желал Владыку побороть Во всех грехах он был -- ребенок нежный, И потому -- прости ему, Господь! О детки в траве, почему не мои? Как будто на каждой головке коронка От взоров, детей стерегущих, любя. И матери каждой, что гладит ребенка, Мне хочется крикнуть: И шепчутся мамы, как нежные сестры: Я женщин люблю, что в бою не робели, Умевших и шпагу держать, и копье, -- Но знаю, что только в плену колыбели Обычное -- женское -- счастье мое!

Медленно в воду вошла Девочка цвета луны. Не мучат уснувшей волны Мерные всплески весла. Вся -- как наяда. Глаза зелены, Стеблем меж вод расцвела.

Сумеркам -- верность, им, нежным, хвала: Дети от солнца больны. Они влюблены В воду, в рояль, в зеркала Мама с балкона домой позвала Девочку цвета луны. За окнами мчались неясные сани, На улицах было пустынно и снежно. Воздушная эльфочка в детском наряде Внимала тому, что лишь эльфочкам слышно.

Овеяли тонкое личико пышно Пушистых кудрей беспокойные пряди. В ней были движенья таинственно-хрупки. От дум, что вовеки не скажешь словами, Печально дрожали капризные губки. И пела рояль, вдохновеньем согрета, О сладостных чарах безбрежной печали, И души меж звуков друг друга встречали, И кто-то светло улыбался с портрета. Усталое сердце, усни же, усни ты! Ей все казались странно-грубы: Скрывая взор в тени углов, Она без слов кривила губы И ночью плакала без слов. Бледнея гасли в небе зори, Темнел огромный дортуар; Ей снилось розовое Гори В тени развесистых чинар Ax, не растет маслины ветка Вдали от склона, где цвела!

И вот весной раскрылась клетка, Метнулись в небо два крыла. Как восковые -- ручки, лобик, На бледном личике -- вопрос. Тонул нарядно-белый гробик В волнах душистых тубероз.

Умолкло сердце, что боролось А был красив гортанный голос! А были пламенны глаза! Смерть окончанье -- лишь рассказа, За гробом радость глубока. Да будет девочке с Кавказа Земля холодная легка!

Порвалась тоненькая нитка, Испепелив, угас пожар Спи с миром, пленница-джигитка, Спи с миром, крошка-сазандар. Как наши радости убоги Душе, что мукой зажжена! О да, тебя любили боги, Светло-надменная княжна!

О новых платьях ли? О новых ли игрушках? Шалунья-пленница томилась целый день В покоях сумрачных тюрьмы Эскуриала. От гнета пышного, от строгого хорала Уводит в рай ее ночная тень. Не лгали в книгах бледные виньеты: Приоткрывается тяжелый балдахин, И слышен смех звенящий мандолин, И о любви вздыхают кастаньеты. Склонив колено, ждет кудрявый паж Ее, наследницы, чарующей улыбки. Аллеи сумрачны, в бассейнах плещут рыбки И ждет серебряный, тяжелый экипаж. Настанет миг расплаты; От злой слезы ресницы дрогнет шелк, И уж с утра про королевский долг Начнут твердить суровые аббаты.

Над ним, любившим только древность, Они вдвоем шепнули: Не шевельнулись в их сердцах Ни удивление, ни ревность. И рядом в нежности, как в злобе, С рожденья чуждые мольбам, К его задумчивым губам Они прильнули обе Сквозь сон ответил он: Раскрыл объятья -- зал был пуст!

Но даже смерти с бледных уст Не смыть двойного поцелуя. Мы оба любили, как дети, Дразня, испытуя, играя, Но кто-то недобрые сети Расставил, улыбку тая, -- И вот мы у пристани оба, Не ведав желанного рая, Но знай, что без слов и до гроба Я сердцем пребуду -- твоя.

Ты все мне поведал -- так рано! Я все разгадала -- так поздно! В сердцах наших вечная рана, В глазах молчаливый вопрос, Земная пустыня бескрайна, Высокое небо беззвездно, Подслушана нежная тайна, И властен навеки мороз. Я буду беседовать с тенью! Мой милый, забыть нету мочи! Твой образ недвижен под сенью Моих опустившихся век Захлопнули ставни, На всем приближение ночи Люблю тебя, призрачно-давний, Тебя одного -- и навек!

Клянусь жизнью, ни у кого нет цепей тяжелее. Мы всех приветствием встречали, Шли без забот на каждый пир, Одной улыбкой отвечали На бубна звон и рокот лир, -- И каждый нес свои печали В наш без того печальный мир. Поэты, рыцари, аскеты, Мудрец-филолог с грудой книг Вдруг за лампадой -- блеск ракеты! За проповедником -- шутник! Нежные ласки тебе уготованы Добрых сестричек. Ждем тебя, ждем тебя, принц заколдованный Песнями птичек.

Взрос ты, вспоенная солнышком веточка, Рая явленье, Нежный как девушка, тихий как деточка, Весь -- удивленье. Любим, как ты, мы березки, проталинки, Таянье тучек. Любим и сказки, о глупенький, маленький Бабушкин внучек! Жалобен ветер, весну вспоминающий Ждем тебя, ждем тебя, жизни не знающий, Голубоглазый! Солнце пляшет на прическе, На голубенькой матроске, На кудрявой голове.

Только там, за домом, тени Маме хочется гвоздику Крошке приколоть, -- Оттого она присела. Руки белы, платье бело Льнут к ней травы вплоть. Как бы улизнуть Ищет маленький уловку.

На колени Ей упал цветок. Солнце нежит взгляд и листья, Золотит незримой кистью Каждый лепесток. Им любовались мы долго, пока Солнышко, солнце взошло! Кончен день, и жить во мне нет силы. Мальчик, знай, что даже из могилы Я тебя, как прежде, берегу! Все цвело и пело в вечер мая Ты не поднял глазок, понимая, Что смутит ее твоя слеза. Чуть вдали завиделись балкон, Старый сад и окна белой дачи, Зашептала мама в горьком плаче: Ведь мне нельзя иначе, До конца лишь сердце нам закон!

Ей смерть была легка: Смерть для женщин лучшая находка! Здесь дремать мешала ей решетка, А теперь она уснула кротко Там, в саду, где Бог и облака. Горькой расплаты, забвенья ль вино, -- Чашу мы выпьем до дна!

мы знакомы давно стихи и слова

Не все ли равно! Сладко усталой прильнуть голове Справа и слева -- к плечу. Большего знать не хочу. Обе изменчивы, обе нежны, Тот же задор в голосах, Той же тоскою огни зажжены В слишком похожих глазах Мы будем молчать, Души без слова сольем. Как неизведано утро встречать В детской, прижавшись, втроем Розовый отсвет на зимнем окне, Утренний тает туман, Девочки крепко прижались ко мне О, какой сладкий обман! Станет мукою, что было тоской?

Только в тоске мы победны над скукой. Когда пленясь прозрачностью медузы, Ее коснемся мы капризом рук, Она, как пленник, заключенный в узы, Вдруг побледнеет и погибнет. Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах Видать не грезу, а земную быль -- Где их наряд?

От них на наших пальцах Одна зарей раскрашенная пыль! Оставь полет снежинкам с мотыльками И не губи медузу на песках! Нельзя мечту свою хватать руками, Нельзя мечту свою держать в руках! Нельзя тому, что было грустью зыбкой, Сказать: Письмо 17 января г. Не услада За зимней тишью стук колес.

Душе весеннего не надо И жалко зимнего до слез. Зимою грусть была едина Вдруг новый образ встанет Душа людская -- та же льдина И так же тает от лучей. Пусть в желтых лютиках пригорок! Пусть смел снежинку лепесток! Гаснул вечер, как мы умиленный Этим первым весенним теплом.

Был тревожен Арбат оживленный; Добрый ветер с участливой лаской Нас касался усталым крылом. В наших душах, воспитанных сказкой, Тихо плакала грусть о былом. Он прошел -- так нежданно!

А вдали чередой безутешно Фонарей лучезарные точки Загорались сквозь легкую тьму Все кругом покупали цветочки, Мы купили букетик В небесах фиолетово-алых Тихо вянул неведомый сад. Как спастись от тревог запоздалых? Мы глядели без слов на закат, И кивал нам задумчивый Гоголь С пьедестала, как горестный брат.

Я жду, больней ужаль! Стенами темных слов, растущими во мраке, Нас, нет, -- не разлучить! К замкам найдем ключи И смело подадим таинственные знаки Друг другу мы, когда задремлет всё в ночи.

Свободный и один, вдали от тесных рамок, Вы вновь вернетесь к нам с богатою ладьей, И из воздушных строк возникнет стройный замок, И ахнет тот, кто смел поэту быть судьей! Я не судья поэту, И можно всё простить за плачущий сонет! О, не скроешь, теперь поняла я: Ты возлюбленный бледной Луны. Над тобою и днем не слабели В дальнем детстве сказанья ночей, Оттого ты с рожденья -- ничей, Оттого ты любил -- с колыбели.

О, как многих любил ты, поэт: Темнооких, светло-белокурых, И надменных, и нежных, и хмурых, В них вселяя свой собственный бред. Но забвение, ах, на груди ли? Есть ли чары в земных голосах?

Исчезая, как дым в небесах, Уходили они, уходили. Вечный гость на чужом берегу, Ты замучен серебряным рогом О, я знаю о многом, о многом, Но откуда-сказать не могу.

Оттого тебе искры бокала И дурман наслаждений бледны: Ты возлюбленный Девы-Луны, Ты из тех, что Луна приласкала. Разговор го декабря г. Ах, вы не братья, нет, не братья! Пришли из тьмы, ушли в туман Для нас безумные объятья Еще неведомый дурман. Пока вы рядом -- смех и шутки, Но чуть умолкнули шаги, Уж ваши речи странно-жутки, И чует сердце: Сильны во всем, надменны даже, Меняясь вечно, те, не те -- При ярком свете мы на страже, Но мы бессильны -- в темноте!

Нас вальс и вечер -- всё тревожит, В нас вечно рвется счастья нить Неотвратимого не может, Ничто не сможет отклонить! Тоска по книге, вешний запах, Оркестра пение вдали -- И мы со вздохом в темных лапах, Сожжем, тоскуя, корабли. Счастья земного мне чужд ураган: Тихое пенье звучит в унисон, Окон неясны разводы, Жизнью моей овладели, как сон, Стройные своды. Взор мой и в детстве туда ускользал, Он городами измучен.

Скучен мне говор и блещущий зал, Мир мне -- так скучен! Кто-то пред Девой затеплил свечу, Ждет исцеленья ль больная? Вот отчего я меж вами молчу: Вся я -- иная. Сладостна слабость опущенных рук, Всякая скорбь здесь легка. Плющ темнолиственный обнял как друг Старые камни; Бело и розово, словно миндаль, Здесь расцвела повилика Мне мира не жаль: Зачем ты меж нами, лесной старичок, Колдун безобидно-лукавый?

Душою до гроба застенчиво-юн, Живешь, упоен небосводом. Зачем ты меж нами, лукавый колдун, Весь пахнущий лесом и медом?

Как ранние зори покинуть ты мог, Заросшие маком полянки, И старенький улей, и серый дымок, Встающий над крышей землянки? Как мог променять ты любимых зверей, Свой лес, где цветет Небылица, На мир экипажей, трамваев, дверей, На дружески-скучные лица? Не медли, а то не остался бы мед В невежливых мишкиных лапах! Кто снадобье знает, колдун, как не ты, Чтоб вылечить зверя иль беса? Уйди, старичок, от людской суеты Под своды родимого леса! Пред вами гордый Потомок шведских королей. Мой славный род -- моя отрава!

Я от тоски сгораю -- весь! С надменной думой на лице В своем мирке невинно-детском Я о престоле грезил шведском, О войнах, казнях и венце. В моих глазах тоской о чуде Такая ненависть зажглась, Что этих слишком гневных глаз, Не вынося, боялись люди.

Теперь я бледен стал и слаб, Я пленник самой горькой боли, Я призрак утренний -- не боле Но каждый враг мне, кто не раб! Вспоен легендой дорогою, Умру, легенды паладин, И мой привет для всех один: Ты, такой не робкий, Ты, в стихах поющий новолунье, И дриад, и глохнущие тропки, -- Испугался маленькой колдуньи! Испугался глаз ее янтарных, Этих детских, слишком алых губок, Убоявшись чар ее коварных, Не посмел испить шипящий кубок? Был испуган пламенной отравой Светлых глаз, где только искры видно?

О, поэт, тебе да будет стыдно! Звуки запели, томленьем печаля. Кто твои думы смутил, Бледная девушка, там, у рояля? Тот, кто следит за тобой, -- Словно акула за маленькой рыбкой- Он твоей будет судьбой! И не о добром он мыслит с улыбкой, Тот, кто стоит за. С радостным видом хлопочут родные: Если и снились ей грезы иные, -- Грезы развеются в ночь! С радостным видом хлопочут родные. Светлая церковь, кольцо, Шум, поздравления, с образом мальчик. Девушка скрыла лицо, Смотрит с тоскою на узенький пальчик, Где загорится кольцо.

Чтоб только не видел ваш радостный взор Во всяком прохожем судью. Бегите на волю, в долины, в поля, На травке танцуйте легко И пейте, как резвые дети шаля, Из кружек больших молоко. О, ты, что впервые смущенно влюблен, Доверься превратностям грез!

Беги с ней на волю, под ветлы, под клен, Под юную зелень берез; Пасите на розовых склонах стада, Внимайте журчанию струй; И друга, шалунья, ты здесь без стыда В красивые губы целуй!

Кто юному счастью прошепчет укор? Медленно тянется день От четырех до семи! К людям не надо -- солгут, В сумерках каждый жесток. В жгут Пальцы скрутили платок. Если обидишь -- прощу, Только меня не томи! В зале облачно-лиловой Безутешны вечера!

Здесь на всем оттенок давний, Горе всюду прилегло, Но пока открыты ставни, Будет облачно-светло. Всюду ласка легкой пыли. Те, ушедшие, любили Рисовать ручонкой в. Этих маленьких ручонок Ждут рояль и зеркала. Был рояль когда-то звонок! Люстра, клавиш -- всё звенело, Увлекаясь их игрой Хлопнул ставень -- потемнело, Закрывается второй Кто там шепчет еле-еле?

Или ведоме не мертво? Это струйкой льется в щели Лунной ночи колдовство. В зеркалах при лунном свете Снова жив огонь зрачков, И недвижен на паркете След остывших башмачков. Пальчиком тонким грозя, Строго ответила девочка в синем: С полуулыбкой из тьмы Горько ответила женщина в синем: Здесь разговор о самых скучных нуждах, Безмолвен тот, кому ответить лень. Все неустойчиво, недружелюбно, ломко, Тарелок стук Вновь тишина, не ждущая ответа; Ведут беседу с вилками ножи.

Прощай, о мир из-за тарелки супа! Благодарят за пропитанье скупо И вновь расходятся -- до ужина враги. Что лучезарней, скажите мне, люди, Пасхи в апреле? Травку ласкают лучи, догорая, С улицы фраз отголоски Тихо брожу от крыльца до сарая, Меряю доски. В небе, как зарево, внешняя зорька, Волны пасхального звона Вот у соседей заплакал так горько Звук граммофона, Вторят ему бесконечно-уныло Взвизги гармоники с кухни Многое было, ах, многое было Нет, не помогут и яйца на блюде!

Что безнадежней, скажите мне, люди, Пасхи в апреле? Все так старо -- и все так ново! У приоткрытого окна я Читаю сказки Соловьева. Я не дышу -- в них все так зыбко!

Вдруг вздохом призраки развею? Неосторожная улыбка Спугнет волшебника и фею. Порою смерть -- как будто ласка, Порою жить -- почти неловко! Блаженство в смерти, Звездоглазка!

Что жизнь, Жемчужная Головка? Не лучше ль уличного шума Зеленый пруд, где гнутся лозы? И темной власти Чернодума Не лучше ль сон Апрельской Розы? Настанет вечер, и бесследно Растают в пламени Снегурки! Все сны апрельской благодати Июльский вечер уничтожит". Ты прав, быть может Здесь сны не много значат, Здесь лжет и сон, не только слово Но, если хочешь знать, как плачут, Читай в апреле Соловьева!

Как сладко танцевать В семнадцать лет под добрым взглядом мужа! То кавалеру даст, смеясь, цветок, То, не смутясь, подсядет к злым старухам, Твердит о долге, теребя платок. И страшно мил упрямый завиток Густых волос над этим детским ухом. Вдруг блестки эполет И чей-то взор неумолимо-грустный. О, ей знаком бессильно-нежный рот, Знакомы ей нахмуренные брови И этот взгляд Пред ней тот прежний, тот, Сказавший ей в слезах под Новый Год: Ведь это он, ее любимый, первый!

Уж шепчет муж сквозь медленный напев: Темная ель в этой жизни видала так много Слишком красивых, с большими глазами, детей Нет путей Им в нашей жизни.

Их счастье, их радость -- у Бога Море синет вдали, как огромный сапфир, Детские крики доносятся с дальней лужайки, В воздухе -- чайки Мальчик играет, а девочке в друге весь мир Ясно читая в грядущем, их ель осенила, Мощная, мудрая, много видавшая ель! Девочка, плача, головку на грудь уронила. Берлин, лето 1 Воспоминание о Тиволи итал. Мама у маленькой Валеньки Тихо сняла башмачки. Мама у маленькой деточки Тихо чулочки сняла. Мама у сонной дочурочки Вынула куклу из рук.

Мама над дремлющей Валенькой Кукле вязала чулок. Ты слышишь скрипку вдалеке? Мы счастье строим -- на песке! Здесь умолкают все укоры, -- Ведь две.

Ваша ль то вина? К обоим каждая нежна. Здесь умолкают все укоры. Наша ль то вина? Блекнет восторг новизны, Но неизменной, как грусть, остается Связь через сны. Сны открывают грядущего судьбы, Вяжут навек. Всё мне, что бы ни думал украдкой, Ясно, как чистый кристалл. Нас неразрывной и вечной загадкой Сон сочетал. Боже, Сон про меня! Мы бессильны пред нею: Лазурны края, Где встречалось мечтание наше.

Все не нашею волей разрушено. Весь ты -- майский! Тебе моя майская грусть. Все твое, что пригрезится в мае. Здесь не надо свиданья.

Мы встретимся там, Где на правду я правдой отвечу; Каждый вечер по лёгким и зыбким мостам Мы выходим друг другу навстречу. Чуть завижу знакомый вдали силуэт, -- Бьется сердце то чаще, то реже И глаза твои, грустные, те. Обоим нам ночь дорога, Все преграды рушащая смело. Но, проснувшись, мой друг, не гони, как врага, Образ той, что солгать не сумела. И когда он возникнет в вечерней тени Под призывы былого напева, Ты минувшему счастью с улыбкой кивни И ушедшую вспомни без гнева.

До свиданья, Мой зимний сон! Мой зимний сон, мой сон до слез хороший, Я от тебя судьбой унесена. Не надо мне ни ноши В пути, ни сна. Под шум вагона сладко верить чуду И к дальним дням, еще туманным, плыть. Тебя в нем позабуду Я может быть? Вагонный мрак как будто давит плечи, В окно струей вливается туман Мой дальний друг, пойми -- все эти речи Самообман! Везде борьба со скукой, Всё тот же смех и блестки тех же звезд, И там, как здесь, мне будет сладкой мукой Твой тихий жест.

Ты непрочную нить потянул слишком сильно, посыпались камни обильно, При паденьи сверкая сильней. Мы в тоске разошлись по своим неустроенным кельям. Не одно ожерелье вокруг наших трепетных пальцев Обовьется еще, отдавая нас новым огням. Нам к сокровищам бездн все дороги открыты, Наши жадные взоры не сыты, И ко всем драгоценным камням Направляем шаги мы с покорностью вечных скитальцев.

Пусть погибла виной одного из движений нежданных Только раз в этом мире, лишь нам заблестевшая нить! Пусть над пламенным прошлым холодные плиты! Разве сможем мы те хризолиты Придорожным стеклом заменить?

Нет, не надо замен! Нет, не надо подделок стеклянных! Все друг друга зовут трепетанием блещущих крыл! Кто-то высший развел эти нежно-сплетенные руки, Но о помнящих душах забыл. Каждый вечер, зажженный по воле волшебницы кроткой, Каждый вечер, когда над горами и в сердце туман, К незабывшей душе неуверенно-робкой походкой Приближается прежний обман.

Словно ветер, что беглым порывом минувшее будит Ты из блещущих строчек опять улыбаешься. Нас дневная тоска не осудит: Ты из сна, я во сне Кто-то высший нас предал неназванно-сладостной муки! Будет много блужданий-скитаний средь снега и тьмы! Кто-то высший развел эти нежно-сплетенные руки Нет, не любила, но все же Лишь тебе указала в тени обожаемый лик.

Было все в нашем сне на любовь не похоже: Ни причин, ни улик. Только нам этот образ кивнул из вечернего зала, Только мы -- ты и я -- принесли ему жалобный стих. Обожания нить нас сильнее связала, Чем влюбленность --. Но порыв миновал, и приблизился ласково кто-то, Кто молиться не мог, но любил. Осуждать не спеши Ты мне памятен будешь, как самая нежная нота В пробужденьи души.

В этой грустной душе ты бродил, как в незапертом доме В нашем доме, весною Забывшей меня не зови! Все минуты свои я тобою наполнила, кроме Самой грустной -- любви. Утро в карточный домик, смеясь, превращает наш храм. О мучительный стыд за вечернее лишнее слово! О тоска по утрам! Утонула в заре голубая, как месяц, трирема, О прощании с нею пусть лучше не пишет перо! Утро в жалкий пустырь превращает наш сад из Эдема Как влюбленность -- старо! Только ночью душе посылаются знаки оттуда, Оттого все ночное, как книгу от всех береги!

Никому не шепни, просыпаясь, про нежное чудо: Свет и чудо -- враги! Твой восторженный бред, светом розовых люстр золоченый, Будет утром смешон. Пусть его не услышит рассвет! Будет утром -- мудрец, будет утром -- холодный ученый Тот, кто ночью -- поэт. Как могла я, лишь ночью живя и дыша, как могла я Лучший вечер отдать на терзанье январскому дню? Только утро виню я, прошедшему вздох посылая, Только утро виню!

О, как же ты, не верящий часам, Мог осудить меня за миг счастливый? Что принесет грядущая минута? Чей давний образ вынырнет из сна? Веселый день, а завтра ночь грустна Как осуждать за что-то, почему-то? О, как ты мог! О, мудрый, как могли вь Сказать "враги" двум белым парусам? Ты это понял сам: В моей душе приливы и отливы! О мудрые Парки, Что мне ответить? Ни воли, ни сил! Луч серебристый молился, а яркий Нежно любил.

Каждую искорку, сердце, лови! В каждой молитве -- любовь, и молитва В каждой любви! Буду любить, не умея иначе -- Оба луча! Хлопья снега за окнами, песни метели Мы из детской уйти не хотели, Вместо сказки не жаждали бреда Если можешь -- пойми!

Мы любили тебя -- как могли, как умели; Целый сад в наших душах бы мог расцвести, Мы бы рай увидали воочью!. Но, испуганы зимнею ночью, Мы из детской уйти не посмели Если можешь -- прости! Дремать на плече У ласковой мамы им сладко и днем. Их слабые ручки не рвутся к свече, -- Они не играют с огнем. Есть дети -- как искры: И смело хватают огонь. Крестом потихоньку себя осеня, Подходят, не смеют, бледнеют в слезах И плача бегут от огня.

Был слишком небрежен твой суд: Подумай о них И слишком меня не вини! Ты душу надолго пригнул мне к земле Хоть как прежде с покорностью смотришь в Но шаги твои мерные резче. Никого не встречаешь взволнованным смехе Ни о ком не грустишь, провожая. Как столетняя зала внимает не каждый!

Всё скажи мне, как всё рассказала однажды Мне твоя одинокая мама. Почему не с тобой он, тот милый, с которых Ты когда-то здесь грезила рядом? Я в решительный вечер была боязлива, Эти муки -- мое искупленье. Каждый вечер я скитаюсь в ней, Повторяя в мыслях жесты, взоры На обоях прежние узоры, Сумрак льется из окна синей; Те же люстры, полукруг дивана, Только жаль, что люстры не горят!

Филодендронов унылый ряд, По углам расставленных без плана. Спичек нет, -- уж кто-то их унес! Серый кот крадется из передней Это час моих любимых бредней, Лучших дум и самых горьких слез. Кто за делом, кто стремится в гости.

По роялю бродит сонный луч. О часы, свой бой унылый бросьте! По тебе тоскуют те слова, Что в тени услышит только зала. Я тебе так мало рассказала, -- Ты в тени меня видал едва!

Обо всем сказав другому взглядом, Каждый ждал. Но вот из-за угла Пронеслась смертельная стрела, Роковым напитанная ядом.

Все стихи Эдуарда Асадова

Спите ж вы, чья жизнь богатым садом В зимний день, средь снега, расцвела Ту же песнь вам шлют колокола, Ваши белые могилки --. Не думаю, чтоб снова Нас в жизни Бог соединил! Поверь, не хватит наших сил Для примирительного слова. Твой нежный образ вечно мил, Им сердце вечно жить готово, -- Но все ж не думаю, чтоб снова Нас в жизни Бог соединил! В цене куриного яйца? Необязательность лица - какой товар на свете лучше? Вот этот, желчный, словно тать, старик с худобою изгоя, а в зеркале, ни дать - ни взять, вальяжный франт с полотен Гойи.

А рядом с цинковым ведром бочкообразная торговка. Ах, как бедром поводит ловко, изящней юной Жирардо. Барышник с кротостью скопца, монгол с округлым совьим оком На выбор тридцать три лица - за гривенник поврозь и оптом. Два выжиги, два хитреца, давай и мы в созвездье ярком отыщем нужных два лица: Давай и мы, как тот старик, не горбясь, высоко и прямо пойдем, неся свой новый лик над склочным ярмарочным гамом, чтоб на мгновенье, словно блиц, смутить толпу не трубным звуком - сияньем звездным наших лиц ценою гривенник за штуку.

Он садится с поклоном на краешек полированной жесткой скамьи, и старательно трогает клавиши каждый вечер с пяти до восьми. Он играет из Листа и Шуберта под галдеж и буфетный трезвон. Не беда, что почтенная публика не оценивает имен. Не беда, если вовсе не вежлива, и в награду тебе - ни хлопка. Он сыграет ей Грига и Гершвина, как всегда, до второго звонка. А когда тишиной занавесится на последний сеанс кинозал, он присядет за стойку к буфетчице, тихо спросит: И она, сняв передничек с кружевом, примет с легкостью на душу грех и ответит: Мимо бани, мимо чайной, мимо выцветших витрин.

Мимо глаз провинциальных из-за тюлей и гардин. Мимо почты и конторы, и продмага номер. Мимо девушек, которых вряд ли стану вспоминать. Я иду, беспечно ровен, чуть кося из-под ресниц, на два дня командирован из блистательных столиц. В модной кожаной тужурке, в новом импортном кашне. В тусклом городе Прилуки очарованы. Я иду себе, шагаю, независим, как Персей И не знаю, и не знаю, то, что через пару дней, не почувствовав разлуки, память не обременя, в дальнем городе Прилуки вряд ли вспомнят про.

Добрынину На скамье у вокзала, чтобы ночь скоротать, мне цыганка гадала - не за деньги, за. От ночных полустанков мимо мчались огни. Что с того, что бродяжил, жил взахлеб, торопясь? Трех целковых не нажил, хоть рукою и князь. А ведь мог жить иначе, - мне б такую ладонь, красивее, богаче, при княжне молодой.

Сам в шелках, да в атласе, на коне вороном А она, вдруг состарясь как-то не по годам, отвечала: Я ведь тоже когда-то, молода и горда, говорила гадалкам: Пела вольною птицей от зари до темна, родниковой водицей напилась допьяна.

А когда протрезвела - ни угла, ни родни. Жизнь прошла-пролетела, словно эти огни. И осталась до гроба только в небе звезда, только эта дорога - в низачем, в никуда. Только память о старом, да и та - решето. Хоть гадаю задаром, да не верит никто И дымил папиросой я в той давней ночи. Где не в спешке, не вдруг, не на ощупь, и не под шепоток со спины с каждым днем и яснее, и проще пониманье добра и вины.

Где по-прежнему нет и в помине ни удач, ни в кармане гроша Но смиренней, чем прежде, гордыня, но просторней, чем прежде, душа. Сединою по черни следом канет звезда. И до утренней просини в обжигающих сполохах на холодном откосе будут гаснуть осколки. А с зарей, как положено, в желтой робе рабочей вдоль откосов ухоженных прошагает обходчик. И привычно и просто, чуть замедлив свой шаг, разметет по откосу остывающий шлак.

Окуджавы Ах, как жаль, что не мне этот жребий - проживать у Арбатских ворот. Больше просини было бы в небе, был бы в жизни иной поворот. Я б радушней поэтов столичных москвичам и приезжим подряд, не считаясь с пропискою личной свой раздаривал редкий талант.

В каждой улочке гость долгожданный, не таящий щедрот до поры, я от Бронной до Новобасманной расписал бы зарею дворы. Я бы, кисть окуная соболью по утрам в городской листопад, описал бы, с какою любовью мы проходим по нашей Тверской.

Не в джинсе, в пиджачишке буклежном, узнаваем и всеми любим, о, какие бы песни прилежно я слагал горожанам моим. Я б делил с ними радость по-братски, от несчастий стерег их покой Ах, как жаль, что с пропиской арбатской до меня это сделал. ЛЕДОХОД Все же есть еще в природе неизбывный, Божий дар - снова время ледохода, обгоняя календарь, тусклых будней ход нарушив, в стылом городе моем берега скоблит и души очищающим ножом. Не обман, не наважденье - Слава Богу, дождались!

И с восторгом населенье с парапетов смотрит вниз - не мигая, наблюдает, как сомнений зимних лед, уплывает, уплывает Все никак не уплывет. Рекшану Кто-то рискнул на крутом вираже - кровью умылся на встречном ноже. Следуй по правой, своей полосе. Клинит рули и бессилен мотор - что же ты шторму наперекор?

Жмись, как другие бортом к косе. Срезалась связка и в бездну - со скал. Горький итог, ты иного искал? Мог бы, как все - по траве, по росе Ну почему ты не хочешь, как все? И, сквозь хорал осуждающих труб, из глубины окровавленных губ,- эта великая наша вина всех поколений, во все времена, движущий миром, беспомощный вздох: Ахматова В той земле, где от лета до лета не роняют листвы дерева, чужедавней историей этой поделилась со мною молва.

Как, родные пределы покинув, - кто посмеет их в том упрекнуть, - три поэта, три юных акына за звездою отправились в путь. Долго ль шли они или не очень, в те, а может, в иные края, но звезда с каждым шагом воочью приближалась, все ярче горя.

И однажды в ночи соловьиной, погасив все иные огни, опустилась над ближней долиной - только руку к звезде протяни. И сказали тогда три акына, со звезды не сводя жадных глаз: Каждый славен был собственным даром, каждый был в сочинительстве спор, и с рассветом три юных дутара благородный затеяли спор. О, как дружно старались акыны, как талантлив был каждый куплет. Но весь день промолчала долина - ни словечка, ни звука в ответ. Только шорох иссохшейся глины под тяжелой мотыгой стальной, да горбатились потные спины в борозде до звезды голубой.

Ночь пришла, и умолкли аккорды. И промолвил один из троих: Ваш удел - ковырять вашу глину, мой - из глины творить волшебство И ушел навсегда из долины. И с тех пор не видали. Только слышали как-то в округе, будто он да с десяток других все "творят волшебство" друг для друга, алча хлеба народов глухих. Верны слухи, не верны ли эти, не о них впереди разговор. Ночь пришла, и опять на рассвете два поэта продолжили спор. О, как сладок был голос акынов, как отточен был стих молодой. Но опять промолчала долина до вечерней звезды голубой.

И промолвил один из них: Он дутар свой за плечи закинул, он на память не взял. Просто тихо ушел из долины, и с тех пор не видали. Только слышали - кстати ль, некстати, что поет во дворце для царей, будто звезд у него на халате больше, чем на планете морей. Счастлив, нет ли, кто знает об этом? Только он и расскажет один Снова минула ночь, и с рассветом тронул струны последний акын.

О, какие звучали рулады, как им вторил аккорд неземной. Но опять - лишь молчанье в награду, ни лепешки, ни смоквы гнилой. Сколько дум от благих до бунтарских передумал акын под звездой А к утру спрятал в скалах дутар свой и со всеми пошел бороздой. Он мотыжил до одури глину, горбил спину в полуденный жар. А ночами над спящей долиной шелестел его тихий дутар. Он давно не лелеял надежды быть услышанным чудо-звездой.

Но о чем-то неведомом прежде пели струны теперь под рукой. Что за тайна вошла в его песни,- он и сам ее не понимал. Угасала звезда в поднебесье, а дутар все звучал и звучал А когда он спустился под утро к золотистому краю полей, он увидел их, сильных и мудрых хлебопашцев долины.

И один из них - тех, что постигли мудрость жизни под небом Аштар,- взял из рук у поэта мотыгу и вернул ему в руки дутар. И, не ведая сути глубокой, каждый, кто его песни любил, положил перед ним свою смокву и лепешку свою преломил.

Облакам и пернатым я клялся в любви. Но шепнули мне как-то: Я тогда посмеялся над вещей напраслиной. Но живет с нами рядом не только любовь. И однажды на том шепоточке участливом поскользнулся, да так, что всю голову - в кровь.

В поднебесье с тех пор я освоился здорово, и сегодня без страха стою на краю. Перед тем, как поднять свою битую голову, я смотрю себе под ноги, ох, как смотрю. Я давно стал другим - переплавлен, как олово,- но все чаще вздыхаю по тем временам, где когда-то я мог запрокидывать голову без раздумий к моим молодым небесам.

То "орел", то снова "решка" - середины не дано. Я попробовал когда-то жить по логике иной, хоть ложился диск щербатый однозначной стороной. Я бросал пятак иначе, над землей вертел хитро. Падал он то ниц, то навзничь, но ни разу - на ребро Тот пятак храню доныне, хоть и понял я давно: Я теперь предпочитаю жизнь не ставить на ребро.

Пятаки свои бросаю только в щелочку метро. Пусть попробуют другие в ком азарт еще живет - молодые, продувные - вдруг кому-то повезет. КОРНИ Вдруг полночью питерской, белой привиделось, кровь леденя, летящее белое тело, летящего степью коня. Проснулся в сознанье мятежном - откуда тот сон залетел? Я степью не хаживал прежде, в седле отродясь не сидел. Тот стебель под корень отхвачен - не сыщется даже жнивья.

Последние песни казачьи отпели мои дедовья. На кольском, чужом полустанке, обочь от колючих оград последние шапки-кубанки с дядьями в могилах лежат. Другие слова и мотивы поет, собираясь родня.

Откуда же белая грива, летящего степью коня?

  • Мы знакомы давно
  • Мы знакомы давно.
  • Как будто мы знакомы давно

Так думалось мне одиноко в ту долгую белую ночь. А ночь суетилась у окон, пыталась, как прежде, помочь. Но в жилах - скажите на милость, откуда? Принимай меня, неверного, моя верная сторонушка. Я с улыбочкою глянцевой на перрон сойду решительно - вот он, я, родная станция, кореша мои и жители. Мне и вас увидеть весело, коли нет братана с шурином. У меня дружок - одесную, у меня дружок - ошуюю. У меня карманы полные. Мы сейчас в кабак завалимся - радости разделим поровну и взаимно попечалимся.

Расскажу без околичностей, кореша мои бедовые, как внучата культа личности мерзлоту грызут ледовую. На каких пластах и уровнях, под каким серпом и молотом залегает жидкость бурая, что зовется черным золотом. Под какие плакал клавиши, по каким молился требникам. На кого сменял вас, давешных, и почем теперь серебренник. Да и вы души не тискайте - все, как есть, без всяких нежностей: Воздавайте полной мерою за житье мое паскудное.

Я домой вернулся с Севера, не жалейте меня, блудного. Он, похоже, один не рискует в этой самой последней игре. Отшумели зеленые страсти, и не важно, кто ставил всерьез - одинаково битые масти на руках у осин и берез. А под небом сырым и косматым, одинаков и вечен исход - заплатить увядающим златом за еще один прожитый год. Но мир, похоже, стал иным - уже пересчитать по пальцам кого люблю, и кем любим. Еще не горек дым разлуки, хотя и горше всякий. Еще так славно - руки в брюки - пройтись проездом, как сейчас, по улочке родной, горбатой и отворить в подъезде дверь.

Еще над парком, как когда-то, все та же кружит карусель. И вальс Бостон неутомимо все также кружит в вышине Но девушки проходят мимо и улыбаются не. Ещё, чем выше, тем желанней, но все отчетливей в груди: Ещё под куполом манящим так ослепительна звезда Но все пронзительней и чаще смотрю в далекое, туда, где я над крутизной запретной, глотая воздух жадным ртом, "красивый, двадцатитрехлетний", карабкаюсь за окоём.

Был он стар, весь в рубцах и трещинах. Был он молод, но, видимо, с опытом - он холстину достал из кармана и язык обмотал, чтоб - ни шепота, а потом уже крикнул - Майна. Колокольня скрипела- пророчила, блоки пели про жизнь облыжную Только колокол ткнулся молча, безъязыкий, в глухие булыжины. И дымила толпа папиросами, Шумно пальцами тыкала в колокол - Поделом ему, безголосому А его - через площадь, волоком.

И тогда - то ли сам взял натугою, то ли путы пошли на попятную - только он закричал поруганный, загремел всею силой набатною. Рассыпался то звоном, то рокотом, заходился обидою тайною Но нашелся тот самый, с опытом, - ломом вышиб язык из гортани.

А потом и другие опомнились, душу враз отвели всей бригадою: И стояла толпа пристЫжено, и крестилась в сторонке женщина А его волокли по булыжинам, а булыжник был старый, в трещинах. А без физиков, да без лириков, хоть Христа, хоть Иуду спроси, все равно, что на дно без пузыриков - скучновато у нас на Руси. Вот сейчас загулять бы в беспечности - хоть поминки, хоть праздник души Да в любезном моем Отечестве вместо лириков - торгаши.

В орудийных раскатах, стременами звеня, молодой император в небо дыбил коня. Хоть кокарда, хоть перья - шапку долу с виска. Что нам время отмерило под бесстыжий трезвон - где ты, чудо-Империя невозвратных времен? Обносилась материя, а уж слава - втройне. В черной раме Империя на музейной стене. Даже в годы острожьи, средь колымских неволь "сукам" помнилась божья благодать исподволь. Где ж вы, веры скрижали? Или бабы рожали нас в чужой стороне? Не жаровней и срамом за злодейство и ложь - откупаются храмом за ворованный грош.

Мразь по моде, рысцою к алтарю семенит. И на паперти совесть бессловесно стоит. Но у каждого доля своя. Ах, как пахла та воля с откосов, то полынью, а то чебрецом, но летел зоопарк на колесах - только пыль завивалась кольцом. Только тело привычно и четко напружинивалось при толчках, и, расчерченная решеткой, стыла степь в узких волчьих зрачках. Сколько было шоссе и проселков, сколько глаз у чужих площадей Воля - вольному, волково - волку - он давно это знал от людей. Но однажды в лихом перепутье отказали в ночи тормоза, и распались железные прутья, и полынью плеснуло в.

Как он мчал сквозь спрессованный воздух, грудью рвал непроглядную тьму. И высокие синие звезды путь к свободе чертили. А когда он упал, обессилев, этой радостной гонкой гоним, вековечные травы России тихо-тихо сомкнулись над. Звезды синие блекли на синем, ветер рвал горизонта края: О, как сладко мгновения эти разрывали рычанием грудь: Но услышьте же хоть кто-нибудь Но качался ковыль, словно море, а вокруг - ни друзей, ни врагов в обступившем безмолвном просторе без решеток и без берегов.

И тогда с нестерпимою болью понял он: Понял с мукой, неведомой зверю, что не сможет и нескольких дней без фургона с решетчатой дверью, и без шумных людских площадей. День рождался из ветра и хмари. Лапы сами несли по росе к той черте, где в бензиновой гари громыхало родное шоссе. Вот сейчас тормознут под уклоном, сеть накинут, и дело с концом. Но катился фургон за фургоном, только пыль завивалась кольцом. И вертелись, вертелись колеса равнодушно, размеренно так И тогда он метнулся с откоса в раздирающий скрежет и мрак.

День родился шумлив, озабочен. Солнце плавило росную стынь. С окровавленных, пыльных обочин горько-горько дышала полынь. Когда в столицах грозы лишь предвидятся, провинция уже шинели шьет.

Провинция - привычная провидица, ей все всегда известно наперед. Когда в столицах голод лишь предвидится, провинция уже с сумой бредет. Провинция - бесстрашная провидица, когда в страну грядет недобрый гость, когда в столицах мор едва предвидится, провинция уже кроит погост.

Провинция - сердечная провидица, в беде не поскупится, не предаст. Когда в нужде столица выжить силится, с себя рубашку снимет и отдаст. Провинция - тишайшая провидица, когда ее награда обойдет, не шикнет на столицу, не обидится, а дружно стольной славе подпоет. Шел я к людям - душа нараспашку, да не тот оказался сезон.

Подивился народ на дурашку. Эка невидаль - весь нараспашку посередке зимы дуралей. Ну а я повздыхал, да - под горку, восвояси сквозь холод и глушь. Знать, и вправду, в стране моей горькой не сезон для распахнутых душ.

Знать, и вправду, не след суетиться, и себе приказать есть резон: Так я шел через мрак снегопада, воротник подымал до ушей. И себе объяснял все, как надо, и с собой соглашался. Но щемило и жгло под рубашкой, билось в ребра у левой руки, словно что-то рвалось нараспашку всем сезонам земным вопреки.

ДИКАРЬ Когда - тысячелетия тому, костром пещерным развевая тьму, дикарь, заросший шерстью до скулы, на равнодушной плоскости скалы, резцом гранитным пальцы кровеня, изобразил крылатого коня, мне кажется, тогда, на той крови взошли побеги первые любви.

Мне кажется, тогда не та скала - душа впервые крылья обрела. Когда тысячелетия спустя, проектом супердамбы шелестя, до глянца выбрит, добела отмыт, в холодный шурф вложивший динамит мой соплеменник, небо кровеня, развеял в пыль крылатого коня, мне показалось, что не камни - в прах, любовь и нежность обратились в страх.

Мне показалось - вовсе не скала, душа сломала два своих крыла. Ему фашист в конце войны отмерил осколок в десять граммов под Бреслау. Дивизионный врач осколок вынул, не лгал, не обнадежил словом лишним.

мы знакомы уже давно

Заштопал, залатал, перчатки скинул, сказал: Другой без рук, без ног, и то - "в привычку". А у него "очки-велосипеды" - два синих колеса на перемычке. А у него - ни матери в деревне, ни женщины в Орле, ни дяди с тетей Через плечо аккордеон трофейный, а музыка - она везде в почете.

Гремели поезда на частых стыках. Послевоенный люд до песен жадный, срывая глотки в хоровой до хрипа, просил: Потом, сойдя под Брестом или Тверью, он пел другим про "медсестренку Клаву" Солдат Петров не слышал о Гомере, Не ведал ни судьбы его, ни славы.

До конца дописана глава, до седин торжественна окрестность, и еще так правильны слова, но фальшивят чуточку оркестры. А над миром новая весна пишет жизнь своими письменами И уже Великая война, а за ней Великая страна, что-то, вроде дня Бородина - кажется, была совсем не с нами. А на подмостках рифмы пенятся, имен без счета напророчено Но век серебряный не сменится ни золотым, ни позолоченным.

Подморозило и стало так легко, словно не было ни боли, ни прощаний. И из всех преград и дальних расстояний - лишь мосты над разведенною рекой.

Подморозило, затерло тонким льдом все обиды, и утраты, и укоры. И душа боится оттепели скорой, как когда-то самых первых холодов. Как будто не было пред этим стараний прежних лихолетий и все еще случится с ним - и революции, и войны, и лагеря в колымской пойме, озера крови, море лжи Но будут зори на рассвете, цвести сирень, смеяться дети А человек надеждой жив.

Багрицкий Нам дано исцелиться даже втоптанным в прах. Мы не ржавые листья на гнилых деревах. В нашей роще зеленой, как ее не руби, нас еще миллионы полных сил и любви. Русь не сделать калекой и не сдвинуть с опор. Зря под занавес века рыщет в роще топор. Зря расходует порох, зря отчаянно лжет. Пострашнее был ворог, что ж, "и это пройдет". Нам пора исцелиться, в нас не злоба, не страх. Мы зеленые листья, на зеленых дубах.

Привокзальный простуженный колокол отправление мне прокричит. Эшелон отыграет на стыках. Через месяц в иной стороне ни того колокольного крика, ни другого не вспомнится. Почтальон не напомнит депешей, телефон о тебе промолчит Разве что колокольное эхо раз-другой потревожит в ночи. Дым сигарет голубой вязнет в густом перегаре. Женщина пьет за любовь - что за нелепый сценарий? Господи правый, зачем ей этот бунт сокровенный там, где от лживых речей липнут диваны и стены.

Там, где у алчущих ртов липки улыбки и взгляды - боже, какая любовь? Боже, кому это надо? Ты же ведь знаешь давно: Но пред судьбой и гульбой, глаз повлажневших не пряча, женщина пьет за любовь! Всходит рассвет на крови, тускло за стеклами брезжит. Господи, дай ей любви, Или хотя бы надежду. Да не сменить ноги, не оглянуться, не то, чтоб возвратиться хоть на миг. Да только, словно старых снимков глянец, утрачены и эти адреса. Когда б упасть в те травы над рекой, в тот полдень, полный запахов и света, и долго-долго думать над строкой, не ведая, как быстротечно лето.

В небо тонкие ветви отбросив, шелестели деревья в досаде - он увел синеглазую осень из чужого, из нашего сада. Под ногами, ворочаясь в росах, трепетали душица и мята - он увел, он украл эту осень из чужого, из нашего сада. И, качаясь кричащим вопросом, лунный серп посреди звездопада повторял - ну зачем тебе осень из чужого, счастливого сада? А она, молода и беспечна, и еще не похожа на осень, шла бесстрашно, набросив на плечи тонкий плащик свой светловолосый.

И шептала чуть-чуть виновато у щеки моей бледной и стылой - ты не спорь с ними, милый, не. Ты веди, ты веди меня, милый И тогда удивленно и разом смолкли шелест и ропот над нами.

Лишь каблук мой постукивал рядом с золотыми ее каблучками. Да в ночной, настороженный воздух там, за старой и ветхой оградой, гулко падали спелые звезды с горьких крон опустевшего сада. Улыбнешься в ответ - Гуд лак. Будним днем на проспекте Стачек промелькнешь в голубых "жигулях", - я желаю тебе удачи.

Просигналишь в ответ - Гуд лак. Ушибешься - в подушку плачешь, ни кровиночки на губах. Я желаю тебе удачи. Тихо всхлипнешь в ответ - Гуд лак. Жизнь в минуту переиначишь - рассмеешься - какой пустяк Пожелай мне в ответ - Гуд лак.

Приплюснуть нос к стеклу, что холоднее льда, - смотреть во все глаза, как, шлепая по лужам, еще одна зима уходит навсегда. Последний снегопад так тих, так осторожен, так запоздало щедр в канун апрельских дат.

Последний снегопад души не потревожит: И все-таки всмотрись, как славен и беспечен последний снеголёт, окутавший дома Я знаю, ты придешь, продрогшая, под вечер и скажешь мне, смеясь, что кончилась зима. Что этот снег не в счет, что он напрасно кружит. Что через день-другой проснется лебеда А снег летит, летит, скользит по темным лужам и, отражаясь в них, сгорает без труда. Античные фасады зданий, капель, капель на все лады - прекраснейшее сочетанье строений, солнца и воды.

Как славно городом весенним идти вдоль медленной реки, волнуясь от прикосновенья к моей руке твоей руки. И позабыть, шагая рядом, про то, что дел невпроворот. И наблюдать беспечным взглядом стрижей стремительный полет. Это ж только видимость одна, даже, если шаг беспечен с виду и непроницаема спина. Уходи - пусть тихо, безответно, сгорбившись, не разобрав пути - но зато до снега, до рассвета. Чтоб следа вовеки не найти.

Где в тихой, тенистой аллейке, однажды открывшейся нам, синицы играли на флейте, приветствуя нас по утрам. Пойдем вдоль каштанов и кленов туда, где у сонной воды, опавшей листвой заметенной, теряются наши следы. Туда, где с душою флейтиста садовник ещё и теперь слетевшее золото числит горчайшей из наших потерь.

Я проснусь через тысячу лет. Те же в сумерках речи и лица, и в кулисах сиреневый свет. Те же склоки и споры до хрипа, и улыбки у алчущих ртов обитателей новых Олимпа, доморощенных злобных божков. Слезы старые все отрыдали, а для новых - черед не пришел. Что так громко грохочут сандалии? Я усну, да во сне затоскую. Пальцы плетью тугой леденя, исхлещу, до крови излупцую деревянные ребра коня. Я промчусь над землей, словно птица.

Я столетия в миг покорю. И проснусь на последней странице, и тихонечко дверь отворю. Приподняв от экрана ресницы, ты рассеянно бросишь: Разве что-то могло измениться в этом мире за тысячу лет. Ах, какие ушли музыканты и уже не вернутся. Отыграли свое до минуты и ушли, нотный лист прихватив. Зря кричит со столба репродуктор, вспоминая субботний мотив. В старом парке безлюдно и серо - танцплощадки пустующий круг - Ах, какие ушли кавалеры, увели за собою подруг.

Разбрелись кто куда, не отыщешь, не заманишь, кричи - не кричи. Только ветер вдогонку засвищет, без следа растворяясь в ночи. В старом парке прозрачном, продутом по инерции после пяти все кричит со столба репродуктор, повторяя заветный мотив. Но и он по субботам все тише тянет этот проигранный спор. И к шести, безнадежно охрипший, замолкает, срывая аккорд.

ЭТА ЖЕНЩИНА Эта женщина немолодая на ночной остановке трамвая под широким, немодным зонтом, в светлых туфельках, в сером шевиоте, как всегда в этот час по субботам - там, напротив, за нашим окном. Стрелки к полночи тянут по кругу. Видно, снова у старой подруги засиделась - такая беда.

Из гостей, из чужого уюта, опустевшим четвертым маршрутом через дремлющий город - туда, где полы пропоют под ногою и невесело глянут обои с четырех потревоженных стен. Где из ящика вместо конверта ткнется в руки сырая газета - целый ворох чужих новостей. Под щекою подушка упруга. Стрелки за полночь тянут друг друга бесконечной, стальной бечевой. Ах, как крепко сомкнула ресницы, а вот, надо же, снова не спится.

И о чем только можно - с собой?: А про то, что судьба не сложилась А ненастье над городом кружит: Вот еще один в небо сорвался. Ну а то, что трамвай задержался, пустяки, впереди выходной. В терпком воздухе остуда с безразличьем пополам - кто так рано и откуда, по каким таким делам? Только ветер запоздало рыщет-свищет у воды - кто же все-таки оставил узких туфелек следы?. Утомленно лижет пляжи полусонная вода, не ответит, не расскажет - кто, откуда и.

Чем очерченней замкнутость круга, тем больней расставанье в конце. В нашем мире, предельно гуманном, наши судьбы за нас решены. В этом нет никакого обмана, нет ничьей персональной вины. Скоро-скоро полночная вьюга разнесет нас на белых крылах. Нам пора отвыкать друг от друга, но скажи мне, пожалуйста, как? Еще не поздно все начать сначала! Она еще надеялась на что-то. Она еще бежала за вагоном. Слегка вагон качало, стоп-кран краснел под пломбой виновато Кому с платформы женщина кричала на двухминутной станции Скуратово?

Зря старается старый чайханщик, протирая армуды до блеска. Зря наводит на утвари глянец, помоднее пластинку заводит - все равно никого не заманит - в южной чайной сезон на исходе. В южной чайной, теперь малолюдной, где чайханщик, как прежде искусен, в наших тонких, звенящих армудах чай все также и крепок, и вкусен.

Но все чаще - и тут не поспоришь, не обманешь друг друга словами - расставания тихую горечь мы отчетливо ловим губами. Мы смеемся чуть-чуть хрипловато, говорим о стихах, о погоде Но чайханщик глядит виновато, понимая - сезон на исходе. На плитку кофейник поставить, и горечь из чашки хлебнуть.

Стихи, посвящённые парням и девушкам!

Как больно увидеть воочию - не в шутку, и не на пари: Уходят любимые молча, но крик остается внутри. Рывком занавеску отбросить, и лбом прислониться к стеклу, и долго сквозь влажную проседь смотреть, не мигая, во мглу.

Туда, где шипящие фары. Туда, где у самой воды, на серых, сырых тротуарах еще не остыли следы. И город неведомый, новый, взойдет равнодушно в стекле, где пахнут парадные кровью, и ангел сидит на игле. Придет внезапно, как строка, явив связующие нити меж миллионами событий, разъединенными.

И станет зрим их верный ход и убедительна причина, связующая ледоход с горластою возней грачиной. И станет до конца ясна, единственно закономерна связь между тем, что ты пришла, и тем, что снова из окна напротив - музыка Шопена. Поедем на тройке кататься, давно я тебя поджидал Мне красивая и молодая открывает трамвайную дверь.

Объявив нашу улочку бойко, улыбаясь, глядит сквозь стекло: Я, в ответ головою качаю, объясняю: Ты красивая и молодая, я бы рад, да дела не дают. А она в микрофон мне: И тихонечко дверь закрывает, чтоб вернуться лет двадцать спустя. Я уже не считаю потерь. Мне далекая, немолодая открывает вагонную дверь. Тот же номер - скажите на милость - равнодушно глядит сквозь стекло Может, время вокруг изменилось? Может, просто мое утекло.

Это небо одно на двоих, бесконечное и неделимое, предназначенное только нам, реактивной грохочущей линией кто посмел разломить пополам? Но я старался, я.

И вот он я, такой, как ты мечтала. И даже идеальней, видит бог: Дай отдышаться, дух перевести. Ведь вот он, круг, так правильно очерчен твоей рукой. Ступай в него, входи. И всего только сутки пути. Поезжай, там такая свобода - хочешь - пой, хочешь - птицей свисти. Говорила про солнце, природу Позабыла сказать второпях, что мне делать с моею свободой в этих обетованных краях. В луг, пронизанный терпкой дремотой, брошусь навзничь затылком к траве: То тут, то там с протяжным свистом в еще безоблачную просинь срывались стаи желтых листьев.

То тут, то там с печальным скрипом плотнее притворялись двери. И отбивали время хрипло куранты на фасаде мэрии. Мундиры застегнув потуже, под ветром ежились ажаны. Носы в шарфы засунув глубже, спешили мимо горожане И лишь на площади Трех граций у знаменитого фонтана в янтарных кронах трех акаций иная музыка витала: Туристский сезон на исходе.

Кроны ив королевских прозрачны, беспечно легки. А у Ханса с утра поясница болит к непогоде, а по замку с неделю гуляют одни сквозняки. Старый ключник ворчлив, но ворчит он с достоинством, в меру. Он тяжелым ключом отпирает тяжелую дверь. Он идет анфиладой, сдвигая на окнах портьеры: Торопливый закатик мазками неяркого света красил зеленью кровли, слегка золотил купола Неужели когда-то здесь пела безумная флейта, и звенели клинки, и Офелия принца ждала? О, как хочется верить в легенду красивую эту!

Но вокруг - ни следа, ни намека - музейная тишь. Только шелест портьер, да еще впереди - по паркету старый ключник в шинели, скользящий бесшумно, как мышь.

Как давно это. Прав старик - как здесь дует в оконные рамы, и по замку давно уж гуляют одни сквозняки. В кофейнях и барах безлюдно. Сувенирные лавки давно не стоят за ценой. Две озябшие чайки печально кричат с Эрисунда да еще старый ключник нам вслед долго машет рукой. У нее горсть веснушек на коже и глаза василькового цвета. У нее не выходит, похоже, с вековечным, желанным ответом. Но девчонка на редкость упорно теребит свой букетик неяркий, и взмывают с ладони покорно лепестки над полуденным парком.

Улетают в зенит невесомо, отделяясь от тонкого стержня, не боясь реактивного грома, все безумней грозящего с неба. И кружат над землею бесстрашно, подчиняя желанью пространство. Дай ей бог, синеглазой ромашке, этой смелости и постоянства. В городишке твоем над рекою, там, где дремлют ганзейские липы, я желаю тебе всей душою чтобы все-таки выпало "ЛИБЕ".

Улыбнулась и дальше - Вдоль плеса Легким шагом у самой воды, Исчезая в тумане белесом. Лишь песок отпечатал следы. В этом мире, случайностей полном, Так легко обрывается нить: Я лица твоего не запомнил, Как зовут, не решился спросить.